“Я вспомнил старую северную легенду о боге, который был еще ребенком,когда создавал тайгу. Красок было немного, краски были по-ребячески чисты,рисунки просты и ясны, сюжеты их немудреные. После, когда бог вырос, стал взрослым, он научился вырезать причудливыеузоры листвы, выдумал множество разноцветных птиц. Детский мир надоел богу,и он закидал снегом таежное свое творенье и ушел на юг навсегда. Такговорила легенда.”

“Когда потерял силы, когда ослабел - хочется драться неудержимо.”

“Помню,  как в  предзимнюю пору  холодом, льдом уже схватывало грязь на тропе, и грязь будто засахаривалась, как варенье.”

“И по русскому обычаю,по свойству русского характера, каждый, получивший пять лет,- радуется, чтоне десять. Десять получит - радуется, что не двадцать пять, а двадцать пятьполучит - пляшет от радости, что не расстреляли.”

“Он убирает волосы с моего лба и громко плачет. Я никогда не слышала, чтобы он плакал. Даже когда умерла мама. Он сжимает мою руку с силой, о существовании которой в его старом теле я не подозревала, и вспоминаю, что я - это все, что у него есть, и что он опять, как и раньше, - весь мой мир. Кровь продолжает в спешке нестись по моему телу. Скорей, скорей, скорей. Мы всегда спешим. Может быть, я опять спешу. Может быть, мне еще не время уходить.”

“вот он, особенный, редкий, еще не описанный и не названный вариант человека, занимается Бог знает чем, мчится с урока на урок, тратит юность на скучное и пустое дело, на скверное преподавание чужих языков, -- когда у него свой, из которого он может сделать все, что угодно -- и мошку, и мамонта, и тысячу разных туч.”

“После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив, и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать? О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?.. О своих надеждах на будущее? Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем был он сам и даже была она. Эта противоположность томила и радовала его во время ее пения.”